| Шалость |
[29 Jan 2008|04:32pm] |
Я знала, что он убьет меня, если узнает, что я сейчас сделаю. Но он не узнает. После вчерашнего он придет только часам к одиннадцати. А ключи от конюшни тяжело позвякивают у меня на шее. Я так боялась их потерять, что повесила всю громоздкую связку на шею. И сейчас они щекотят мне грудь под футболкой и напоминают об ответственности, через которую я перешагну через несколько минут. Он не узнает.
Как же я вчера напугалась. Я ходила по кругу от реки до конюшни уже три часа. В руке повод, Струна вздыхает как тюлень, наступает на ноги, кладет голову на плечо и смотрит укоряющими человеческими глазами. Сестренка моя, что я могу сделать, это наша работа! Еще несколько человек и все – откатали. Укатались. Тебя в тенек, меня в ворох свежескошенной травы. Ты будешь выдергивать ее клочья у меня из под головы и сладко хрупать в ухо.
Но отдыхать не пришлось. За поворотом ждал ужас.
Все то время, пока мы плавились под июльским солнцем, наворачивая круг за кругом, подбирая обрывки мыслей, там, где они потерялись на прошлом кругу, он ковал. Он всегда брался за любую работу – четверо детей. Так и сейчас, согласился подковать этого мерина. Я сразу не поверила этой животине. Еще когда распрягала его. Посмотрела в глаза и поняла – стервец. Предчувствия меня не обманули.
За поворотом хозяин мерина, держа его под уздцы, смотрел на меня испуганными глазами. Почему на меня? Где он? Попятилась Струна – уши назад, белки глаз под веками… Он стоял у гидранта. Умывался, а между пальцев текла кровь. Сплошная кровь, воды почти не было. И лица не было. И меня не стало сразу. Затрясло сначала. А потом раз – и нет. Пустота и дикий страх ни о чем. Этот момент как на карточке «полароида» мгновенно и навсегда отпечатался в памяти. Только не тускнеет, почему-то.
Ударил – поняла я. Это очень просто. Чуть отвлекся, расслабился, мысль забрела в голову нечаянная, смахнул слепня с шеи, вытер пот – и все. Стервецы это чувствуют. Одно стремительное короткое движение, и как сейчас – лица нет.
Никогда в жизни я не соображала так быстро, как в те минуты. В реальность меня вернуло витиеватое ругательство и я поняла – он в норме. Так эксклюзивно как он не умеет ругаться никто. «Катька, спокойно!». А потом завертелось – Струну в денник, ведро воды на себя, свою футболку к его лицу (спасибо, была в купальнике), испуганный шепот отдыхающих, извинения хозяина стервеца, рука на плече (первый раз я держу его, а не наоборот), скорая во дворе конюшни. Сладкая тяжесть ключей в руках, улыбка в крови, ладонь по щеке. И я одна. С ключами.
Что было потом… Потом я разревелась. Зашла в конюшню, бросилась ничком на траву, что мы привезли вчера, уткнулась лицом в его куртку и разревелась. И только потом пришло чувство ответственности и желание шалости. Отомстить. За что? За то, что рано родился, за то, что «женился бы на мне», за мое упрямство и безумие невозможно сильных рук на плечах. За горячий взгляд сверху. И за понимание того, что с ним я не боюсь ничего – сверхъестественное физическое чувство абсолютной защищенности и уверенности. От этого всегда кружится голова…
А после этого я сделала все, что обычно мы делали вместе - раздала сено, овес, напоила лошадей, вычистила денники. И все со сжатыми зубами, все и сквозь слезы, трясущимися руками. Даже Ириса напоила, хотя до этого вообще никогда не заходила к нему, боялась. И он запрещал. Боялся. Все то же самое, только молитву не прочитала, как он. Я не знаю этой молитвы, а он всегда говорит ее очень тихо и мимо меня. Я просто сказала лошадям, тревожно переступающим в своих денниках, чувствующим мою тревогу и отсутствие хозяина, что он вернется.
Минут двадцать закрывала дверь. До этого я не знала, насколько тяжелы ворота, сваренные из стальных труб, как они вырываются из рук и до крови раздирают ладони хлопьями отходящей краски. Его ладоней они не раздирают, потому что его ладони – железные. Каждая с обе моих. Вырваться из них невозможно. Я видела как он придавил к стене здорового двадцатипятилетнего парня одной рукой, а когда тот попытался дернуться в ответ, просто приподнял его. Я всегда любила его руки. Как он клал их мне на плечо или колено, брал чуть ниже затылка там, где только-только начинается шея и со смехом прижимал к себе…
Ночью я зашла к нему – тихо прошмыгнула в подъезд, поскреблась в дверь – он не открыл. Я тихо пожелала ему спокойной ночи и пошла в лес разговаривать с темнотой. А утром вот иду шалить.
Ворота открылись беззвучно почему-то. Притихли, испугались моего хулиганства. Всхрапнул Зубр, ожидая кормежки. Все потом. Когда он придет без лица. Я ударила ногой в щеколду денника Ириса. Изумительный вороной жеребец скосил глаз в мою сторону, переступил тонкими ногами. Я протянула ему руку и бархатные ноздри защекотали ладонь, «Тихо, малыш, я не боюсь тебя больше», почесала белую дорожку между глаз.
Тонкие ремешки уздечки моментально взмокли в левой руке, я преступница. Сделала шаг через выщербленный порог и надела уздечку на породистую морду. Тише, Ирис, это будет наша с тобой тайна, если я вернусь.
Провела лошадь по бесконечному коридору, на секунду остановилась у седел и пошла дальше. Пусть сегодня будет полная свобода. Вот и двор – солнце только-только начало просыпаться и медленно вылезать из под одеяла ночных облаков. Но я не стала ждать, когда оно проснется и когда проснется он.
Я даже дышать перестала, когда перекинула повод Ирису на спину. Теперь все просто: в левой руке сжать повод и жесткую гриву, отойти на два шага назад, шаг вперед левой, толчок, гриву покрепче, мах – и все. Просто с другими лошадьми, только не с Ирисом, уж очень он похож на хозяина. В тот момент у меня мелькнула мысль, что пожалуй, это мой последний прыжок на лошадь. Он же просто растопчет меня.
Но все обошлось, Ириска даже не шелохнулся. Может вспомнил, как я обтирала его соломой сразу после рождения, или как учила пить из ведра. А теперь – вперед – босой пяткой я пощекотала лошади бок. Земля качнулась и облака побежали назад. Мы выезжали узкой тропой, заросшей двухметровой полынью, влажной от утренней росы. На подъеме я пригнулась к шее Ириса и вдохнула запах лошади – запах свободы.
Шалость удалась! Безумное хулиганство. Мы носились между сосен, спугивая еще не проснувшихся птиц. Пили воду из реки, и я не боялась заболеть. Я лазила под животом лошади и собирала переспевшую землянику, а Ирис объедал сладкие макушки конского щавеля и люцерны. Трава хрустела у него на зубах и пьянящий запах раздавленных стеблей щекотал мысли. Был ветер в ушах, были сосновые ветки по лицу и сонная, тяжелая от росы, бабочка в руке.
Обратно я шла пешком с поводом в одной руке и букетиком земляники в другой. Ноги по были колено в росе, и я чувствовала себя той самой бабочкой – мокрой, тяжелой и счастливой, просто насквозь пропитанной счастьем! Я даже не потеряла ключи.
Мы вернулись около десяти часов, неся с собой трепещущее счастье. Я поставила Ириса в денник, смахнула его щеткой, взяла блестящие, ужасно тяжелые ведра с ледяной водой. Поприветствовала новый рабочий день, а руки, плечи и спину еще ломило после вчерашнего. Я пошла по коридору к первому деннику, и в этот момент послышались знакомые хромающие шаги… Почувствовала, как мозолистые ладони легли на плечи, я не обернулась, хулиганка… Потом руки скользнули вниз и ведер у меня не оказалось. Я обернулась, не открывая глаз и уткнулась лицом в него… И заплакала.
«Тише, шельма, тише… Все хорошо.»
|
|