Fакел, № 1, 2004.
Работа над ошибками.
Спектакль «Нирвана» ассоциируется у меня с походом к зубному. Железные палочки проверяют на прочность мои зубы, здоровые и гнилые… а потом сидишь с вырванными зубами, вся рожа в крови. Вот такая нирвана!
Курт Кобейн показывает на меня пальцем и улыбается. Курт Кобейн показывает на меня пальцем и ржет. Он падает от смеха на пол. У него спазмы от смеха. Я не смешная, и мне неуютно. Он слабый и маленький. Он сжался в комочек и дрожит. Он натянул на себя простыню, ему очень страшною Он узнал, что Кортни родит ему ребенка, его колотит по-настоящему. Его глаза из инфантильных превратились в старые. Курт говорит тихо, он сам тихий и вкрадчивый, поэтому я не заметила, как его слова на цыпочках забрались в мой мозг, и начали там все крушить. «Солнце и цветы ради любви» - строчки из совсем другой песни. «Нирвана» - это постоянное состояние страха. Мне было страшно, что осколки гитары попадут на меня, а потом микрофон, а потом пена, еще одна гитара. А потом он говорил – и это было самое страшное. Так им, зрителям! Так им!
Серые глаза зрителей. Серые тельца зрителей съежились и пытались отклониться от агрессии, плюющейся на сцене. Все остальные персонажи обрамляют Курта.
Кортни Лав все время рядом. Они, как слова и музыка в песне, занимаются сексом все время. Драг – Друг, который всегда спасает от боли. Журналистка. Такая тупая, о боже! Как я в 15 лет. Как вы пишите свой песни? Курт медленно сползает со стула. Мужик Гарри – универсальный человек американского общества. Пока они сорятся, мирятся и создают на сцене суету, Курт просто стоит с закрытыми глазами, чувствует тепло и говорит об этом.
Первый раз смотришь спектакль с интересом, и перманентно подрываешься на расставленных минах. Второй раз думаешь, что обхитрила, а тебя снова размазывает. Спектакль живой, не высушенный сухим смехом по Станиславскому. А зрители неживые. Не понимаешь, где играют больше: на сцене или в зале…За неделю до этого я была на жалкой оперетте, уже протухшей от старости, неактуальности. И тут совсем другой театр, without any rules, реалистичный, спонтанный, дышащий. Поэтому после него притворяться – изменять себе. Ненавидишь себя за притворство. За сигареты и легкий драгс. За то, что пропукиваешь жизнь под песни Britney Spears. Жизнь кажется до того нелепо прожитой, распланированный в ежедневнике на 365 ячеек. В ней нет дыхания и силы. Одна прааааааааавилтность. Бег с препятствиями, езда в пробках. После «Нирваны» непроизвольно начинаешь думать. И черкать ручкой по жизни. Исправлять все. Что-то щелкает в тебе, пусть негромко, но с этим щелчком твоя совесть уже неспокойна, не чиста. Хочется отмыться, родиться заново. Нирвана сделала больно. Это пинок, который обращает тебя в предмет движущийся.
Завидую театральным критикам, которые опускают свой зад в красное кресло, складывают ладошки на пузике и добродушно-равнодушными глазами смотрят «Нирвану», а потом раскладываю по полочкам стенографию, декорацию, режиссуру, работу осветителей и актеров, всевозможные фишки. Может, критики не видят в ней ничего. Или их не трогает…
А если не трогает, то может быть, там пусто… Может трогать нечего?

Карлиона.